Дело о похищенном храпе, или Куда пропал звук номер три

Дело о похищенном храпе, или Куда пропал звук номер три

Малыш понял, что в доме что-то не так, ровно в 21:07 — потому что бабушкин храп не раздался. Обычно в это время из-за стены доносилось: «Хррр-пуф! Хррр-пуф!», как будто старый чайник решил покататься на санках. Малыш даже прижимал к стене ухо: «Хррр-пуф! Хррр-пуф!» — и сразу засыпал, потому что мир был на месте. А сегодня — тишина. Такая подозрительная тишина, что даже таракан Феликс в углу замер и притворился точкой от ручки.

Малыш натянул шерстяные носки — они скользили по полу, как два лыжника, которые никогда не тренировались. В коридоре пахло вчерашними котлетами и немножко — бабушкиными каплями от носа, которые она называет «капли „Не-чихай“». Свет из-под бабушкиной двери не горел. Малыш постучал детективным стуком: тук-тук-ТУК-тук. Никто не ответил, только половица скрипнула так, будто сама удивилась.

Первым свидетелем оказался дедушка. Он сидел на кухне и грыз сушку с таким звуком, что чашка на столе подпрыгивала. Дедушка разговаривал всегда одинаково: вместо всех слов у него были три: «Ага», «Ну-у» и «Это самое».

— Дедушка, бабушкин храп пропал. Вы что-нибудь видели?

— Ну-у, — сказал дедушка, дожёвывая сушку. — Это самое.

— Понятно, — кивнул Малыш и записал в блокнот улику: «Сушка. Крошки. Подозрительное „ну-у“».

Тут из-за угла вышла кошка Матильда. Она всегда говорила так, будто у неё во рту одновременно сливочная ириска и обида на весь мир:

— Мррр-мя. Кто тут ходит ночью, как слон в тапках? Спать невозможно. Я, между прочим, королевских кровей, мой прадед сидел на подоконнике у самой королевы. Или у соседки королевы. Неважно.

— Матильда, — шёпотом спросил Малыш, — ты видела, как бабушка перестала храпеть?

Матильда облизнула лапу и посмотрела на него, как на неисправный пылесос:

— Я видела, как бабушка пошла на кухню. Взяла банку с вареньем. Сказала: «Ой, малиновое, моё любимое». И ушла к себе. После этого храпа не было. Только чавканье. Но чавканье — это не храп, это искусство.

Малыш нахмурился. Улика номер два: банка малинового варенья. Улика номер три: чавканье. Но куда пропал храп? Храп не едят. Или едят? Малыш представил, как храп лежит на тарелке с вареньем, и ему стало смешно и немножко страшно.

Он заглянул в бабушкину комнату. Бабушка спала. Одеяло натянуто до подбородка. На тумбочке — та самая банка. Варенья осталось на донышке. А храпа нет. Малыш прислушался: тихо-тихо. Только дождь стучал по карнизу, как будто кто-то очень маленький перебирал спицами. И тут Малыш заметил: бабушка дышит носом, но ноздри у неё шевелятся странно — то раздуваются, то сдуваются, будто внутри кто-то устраивается поудобнее.

Малыш вышел в коридор и нос к носу столкнулся с бабушкиными тапками. Тапки стояли и молчали. Но Малыш был детектив, поэтому он присел на корточки и сказал:

— Тапки, вы видели что-нибудь подозрительное?

Тапки, конечно, не ответили. Зато из-за батареи высунулся таракан Феликс. У него был писклявый голос, как у недоеденной игрушки:

— Слушай, я всё скажу. Я не хотел, но скажу. Бабушка сегодня чихнула три раза. И после третьего чиха из носа у неё что-то вылетело и спряталось под кровать. Маленькое, круглое, зелёное. Оно сказало: «Ну и пожалуйста» — и ушло.

Малыш заглянул под кровать. Там было темно и пыльно. И пахло так, как будто там жил старый носок, который мечтал стать сыром. Малыш взял фонарик. В углу что-то блеснуло. Он протянул руку и вытащил... маленького зелёного человечка. Ростом с мизинчик. Человечек был сердитый и дрожал.

— Ты кто? — спросил Малыш.

— Я Храп. — сказал человечек. — Я жил в бабушкином носу. Я там делал «Хррр-пуф». Это моя работа. А сегодня она съела малиновое варенье. Я на него аллергик. Я чихнул и вылетел. Теперь мне негде жить.

Малыш аж сел от удивления.

— Так бабушкин храп — это ты?

— Ну а кто, по-твоему? — обиделся Храп. — Я маленький, но громкий. Я могу быть тихим, могу быть громким. Могу даже мелодию сыграть. Но не малиновое варенье. Никогда.

Малыш задумался. Он был детектив, и он должен был раскрыть дело. Но загадка оказалась не про кражу. Загадка была про то, что храп просто потерял дом. Малыш оглянулся. На кухне дедушка доедал сушки. Матильда делала вид, что спит. Дождь барабанил по крыше. Бабушка спала без храпа и улыбалась во сне.

И тут Малыша осенило.

— Слушай, Храп. А ты можешь жить не только в носу? Ну, например, в подушке?

Храп задумался.

— В подушке? Там мягко. Там хорошо. Но я не умею спать в подушке. Я умею только храпеть.

— А ты попробуй храпеть в подушку! — сказал Малыш. — Ты просто тихонько. Чтобы никто не слышал. И бабушка отдохнёт, и ты не замёрзнешь.

Храп посмотрел на него с недоверием. Потом залез на бабушкину подушку, улёгся в уголке. И тихонько, еле слышно, как будто где-то далеко проехал маленький поезд, сказал: «Хррр-пуф». Так тихо, что бабушка не проснулась. Так тепло, что стало уютно всем.

Малыш вернулся в свою комнату. Дождь всё ещё стучал. Таракан Феликс махнул ему лапкой и спрятался. Кошка Матильда приоткрыла один глаз и сказала: «Мррр. Умный мальчик. Почти как я». Дедушка на кухне сказал: «Ну-у. Это самое. Ага.» — что, по-видимому, означало «молодец».

Малыш лёг и прислушался. Из-за стены донеслось еле-еле: «Хррр... пуф... хррр... пуф...» — как будто кто-то очень маленький пел колыбельную для очень большой бабушки. Малыш улыбнулся и закрыл глаза. Мир был на месте. И даже лучше, потому что теперь у храпа был тёплый уголок в подушке, а у бабушки — сладкий сон без аллергии.