📖Сказка про енотика Полоскуна: «Полоскун и строгое правило»

В группе у енотов на стене висела табличка, и воспитательница-барсучиха читала её вслух каждое утро так торжественно, будто это был указ самого Большого Леса: «Дежурный моет всё, что дали ему в лапы». Никаких исключений, никаких «ну пожалуйста», никаких «а вот это не считово». Всё — значит всё.

В тот день дежурным назначили Полоскуна, и он расправил усы от гордости так сильно, что чуть не сбил соседний шкафчик с полотенцами. Пахло в группе манной кашей и мокрым песком, за окном шуршал дождь, а из кухни доносился стук тарелок — самое подходящее утро для порядочного дежурства.

Сначала всё шло прекрасно. Тарелки — вымыл. Ложки — вымыл, да так, что они блестели, как маленькие серебряные луны. Кубики из конструктора он тоже честно прополоскал под краном, и кубики не возражали, разве что один оказался сахарным — кто-то забыл его в коробке после чаепития, — и превратился под струёй в сладкую лужицу на дне раковины. Полоскун вздохнул, но правило есть правило: дали в лапы — мой.

После завтрака во дворе строили куличики. Барсучата протянули дежурному песочную формочку — просто подержать, пока ищут совочек, — но Полоскун уже привычно сунул её под струю из поливалки. Куличик всхлипнул, растёкся и стал просто мокрым пятном на земле. «Это был замок трёх этажей!» — закричал один барсучонок. «Значит, теперь это озеро», — вежливо ответил Полоскун, и в этом, по правде говоря, была своя логика.

Потом кто-то сунул ему рисунок — просто полюбоваться, какой получился ёж с красными яблоками. Полоскун повертел листок в лапах, задумался и всё же тихонько ополоснул уголок под краном в умывальной — мало ли, вдруг это тоже входит в обязанности. Ёж мгновенно расплылся в нежное сиреневое облако, а яблоки превратились в кляксы. Получилось красиво, но это уже была совсем другая картина — акварельная, туманная, будто ежа рисовали во сне.

Апогей настал перед обедом. Воспитательница присела рядом с дежурным, чтобы показать, как правильно раскладывать салфетки, и по привычке вложила свою лапу в лапу Полоскуна — просто придержать, чтобы показать жест. Енотик на автомате потянул её к крану. «Так, минуточку, — сказала барсучиха, отдёргивая лапу за секунду до струи воды, — меня, кажется, мыть пока не просили.

Дети хохотали так, что каша во ртах едва не вылетела наружу, а Полоскун покраснел до кончиков полосок. Он и сам не понимал, как так вышло — просто лапа была протянута, а правило в голове работало быстрее, чем здравый смысл.

Тут-то и случилось главное. Один бельчонок, до этого тихонько ковырявший языком дырку во рту, вдруг радостно завопил: «Зуб! У меня выпал зуб!» — и, не долго думая, гордо сунул его прямо в лапы дежурному, чтобы тот полюбовался. Просто похвастаться. Ничего больше.

Полоскун, который к этому моменту уже действовал не столько головой, сколько правилом, машинально подставил зубик под струю. Все ахнули — сейчас он тоже растворится, как сахарный кубик, или расплывётся акварелью! Но зуб и не думал исчезать. Под водой он вдруг засветился — сперва слабо, как уголёк, потом всё ярче, пока не стал сиять ровным тёплым светом, будто внутри него поселили маленькую звёздочку.

«Ух ты», — сказал бельчонок и сразу же простил дежурному всю затею. Оказывается, у зверят в этом садике зубы после хорошего мытья всегда немного светятся — просто обычно никто не моет чужие зубы у крана, вот это свойство и подзабылось. Барсучиха взяла светящийся зубик, повертела в лапах и почему-то не отругала Полоскуна — задумалась.

Вечером, в тихий час, случилась та самая польза, которую никто не планировал. Один маленький ежонок, самый младший в группе, боялся закрывать глаза в темноте — ему казалось, что углы в спальне шевелятся. Барсучиха тихо положила светящийся зубик в блюдечко на подоконник, и по комнате разлился мягкий, ровный свет — ни яркий, ни тревожный, а ровно такой, при каком хорошо засыпается. Ежонок выдохнул и закрыл глаза первым во всей группе.

На следующее утро табличку сняли и написали заново, все вместе, по очереди макая лапу в краску: «Дежурный моет то, о чём его честно попросили». Отдельной строчкой, помельче, но жирно подчёркнутой, добавили: «Зубы — только свои, и то после завтрака». Полоскун перечитал новое правило трижды и признал, что оно, пожалуй, разумнее прежнего.

С тех пор он мыл именно то, что просили: тарелки, когда их приносили к крану, кубики, когда их об этом вежливо спрашивали, и ни одной случайной чужой лапы. Куличики стояли во дворе целыми днями, набираясь солнца, а рисунки сохли на верёвочке, ничуть не тревожась о ближайшем кране.

Но одна маленькая слабость у Полоскуна всё же осталась. По вечерам, когда все уже расходились по домам, он любил подойти к луже у крыльца, в которой после дождя аккуратно лежала круглая, чуть дрожащая луна. Он присаживался на корточки, макал в лужу лапу и осторожно, бережно полоскал это отражение — не потому что кто-то попросил, а просто потому что луна в луже казалась ему немножко пыльной от долгого дня, и грех было оставить её немытой перед сном.

Луна не возражала. Она покачивалась в воде, становилась то круглее, то тоньше, и, кажется, была совсем не против такого маленького вечернего купания.