🐰Сказка про зайчонка Тихошёрста: «Кривые звёзды для Грумбо»

За тридевять измерений отсюда, там, где облака пахнут малиновым вареньем и по ночам светятся зелёным, лежала планета Грумбо. Жили на ней мохнатые малыши с ушами, как у мышей, и носами, похожими на маленький гриб. Они были добрыми и очень смешными. По утрам они пели хором — так фальшиво, что даже камни вежливо отворачивались.

Но однажды небо над Грумбо стало гаснуть. Звёзды тухли одна за другой, как свечки на ветру. Без звёздного света голоса мохнатиков делались тихими, как шёпот, а малиновые облака бледнели и переставали светиться. Планета погружалась в серую тишину.

Именно в этот вечер в комнате зайчонка Тихошёрста что-то мигнуло. Он уже собирался спать, как вдруг на подоконнике появился крохотный мохнатик — рыжий, взъерошенный, с одним ухом чуть длиннее другого. В лапке он держал скомканную карту.

— Ты Тихошёрст? — спросил гость и тут же чихнул так громко, что с полки упал плюшевый кот. — Я Зуфель! Главный картограф Грумбо. Бывший. Потому что карты теперь бесполезны — идти некуда, всё серое. Нам говорили: спасти нас может тот, у кого есть волшебство. А волшебство, между прочим, есть у каждого. Просто многие про это забыли.

Тихошёрст задумался. Волшебство? У него? Он умел рисовать. Особенно хорошо у него получались звёзды. Зуфель посмотрел на него одним глазом, потом другим, потом обоими сразу — у мохнатиков это называется «смотреть серьёзно». — Этого достаточно, — сказал он тихо.

Тихошёрст схватил коробку карандашей, где были все оттенки синего и золотого, и крепко взял Зуфеля за лапу. Комната закружилась, запахло малиновым вареньем, и они оказались на Грумбо. Небо там было тёмно-серое, пустое, без единой искорки. Мохнатики сидели на холмах молча и смотрели вверх, и от этой тишины у зайчонка сжалось сердце.

— Рисуй, — шепнул Зуфель. — Прямо на небе. Оно у нас мягкое. Как бумага, только лучше. Он достал из-за уха крохотную кисточку и протянул её Тихошёрсту.

Тихошёрст поднял золотой карандаш. Рука чуть дрожала. Он потянулся вверх — и карандаш коснулся неба. Оно и правда было тёплым и чуть шершавым, как бумага. Зайчонок нарисовал маленькую звезду с шестью лучами, такие он всегда рисовал в тетради. Звезда вспыхнула тёплым светом, как ночник. Мохнатики ахнули.

Он рисовал дальше и не торопился. Каждая звезда получалась немного другой: одна круглее, другая вытянутая, третья чуть кривовата, но зато самая яркая. Небо наполнялось светом, малиновые облака розовели. И тут один совсем маленький мохнатик не удержался и запел — тихонько, одну нотку. За ним второй, третий.

Зуфель стоял рядом и молчал. Потом сказал совершенно серьёзно: — Знаешь, твои звёзды немного кривые. — Знаю, — ответил Тихошёрст. — Это хорошо, — кивнул Зуфель. — Настоящие тоже кривые. Если приглядеться.

Когда последняя звезда заняла своё место, небо Грумбо засияло ярче прежнего. Мохнатики пели во весь голос, облака светились так сильно, что стало видно каждую травинку. Зуфель проводил Тихошёрста домой. На подоконнике он остановился, достал свою карту и аккуратно дорисовал на ней что-то крохотное. — Что это? — спросил зайчонок. — Твоя комната, — сказал Зуфель. — Теперь она на карте Грумбо. Официально. Он чихнул, помахал ухом и исчез.

Тихошёрст забрался в кровать. За окном светили обычные звёзды. Теперь он замечал, что они и правда немного кривые. И от этого становилось очень тепло. Он закрыл глаза. Где-то очень далеко, за тридевять измерений, малиновые облака светились зелёным. И мохнатики пели — фальшиво, радостно, во весь голос.