🦉Сказка про совёнка Ночника: «Страж ворот, который проспал»

Совёнок Ночник сидел в своём дупле, свесив лапки, и смотрел на луну так внимательно, будто она вот-вот должна была подмигнуть. Часы на старом дереве прокуковали почти десять раз, где-то далеко мигал светлячок-фонарщик — ровно раз в минуту, Ночник давно сбился со счёта, — а спать совершенно, ни капельки не хотелось. В голове крутилась любимая сцена из книжки: смелый страж стоит на краю башни, капюшон рвётся на ветру, и вот-вот случится что-то важное. Ну как тут уснёшь, когда важное вот-вот случится?

— Ночник, — донёсся из-за ветки мамин голос, — умываться и в пижаму. Уже десять минут одиннадцатого, а сова, между прочим, не растёт без сна, хоть и не спит по ночам испокон веков — вот такая путаница с вашей породой.

Он скатился с ветки, доковылял до ручья умыться. Вода оказалась прохладной, почти ледяной — и это взбодрило, но заодно смыло лишний гул из головы. Ночник натянул пижаму с узором из маленьких звёзд — единственную, где капюшон не топорщился как настоящий, — и забрался под тёплое ватное одеяло, тяжёлое и уютное, будто на грудь положили сонного бобра. Мама укрыла его до самого клюва и погасила верхний свет. Остался только ночник в форме полумесяца — тот самый, в честь которого совёнка и назвали, если верить бабушкиным рассказам.

— Расскажешь? — спросил Ночник.

— Сегодня расскажу, — согласилась мама. — Слушай. В некотором городе, который называется Нигде-и-Везде, есть ворота. Не золотые, не хрустальные — обычные деревянные, с резьбой: на левой створке рыбы, на правой птицы. Днём их никто не замечает. Но ровно в тот час, когда кто-нибудь умылся, надел что-то мягкое и лёг под одеяло, створки медленно открываются. И ещё там одно правило: слова в этом городе — как кирпичики. Каждое сказанное слово чуточку утяжеляет веки. Поэтому все жители обязаны болтать перед сном без остановки — это не блажь, а прямая служебная обязанность.

Ночник закрыл глаза. Он ещё не спал — просто слушал. И вдруг почувствовал под лапками мох, прохладный и мягкий, будто замшевый плед. Пахло хвоей и ещё чем-то — то ли корицей, то ли дымом от старого костра. Ворота с рыбами и птицами стояли прямо перед ним, приоткрытые ровно настолько, чтобы протиснуться боком.

За воротами его ждал страж — невысокий, в чёрном капюшоне, из-под которого выбивались светлые перья... то есть волосы. Глаза у него были такие голубые, как небо в феврале, когда мороз и ни облачка. Он как раз воевал с пряжкой на сапоге, согнувшись в три погибели.

— Момент, — буркнул страж. — Эта пряжка расстёгивается третью ночь подряд. Я подозреваю заговор пуговиц.

— Может, она просто сломана? — предположил Ночник.

— Сломана! — страж выпрямился с таким лицом, будто услышал невероятную мудрость. — Возможно. Но «заговор» звучит интереснее, согласись. Ты сегодняшний гость? Тогда слушай правило: пока идём, я обязан говорить без умолку, а ты обязан слушать. Такая у нас в городе работа — заговаривать гостей до зевоты. Одно слово — один кирпичик сна. Проверено веками и парой бессонных стражей.

Ночник хотел возразить — он же сова, ему как раз положено бодрствовать по ночам! — но кивнул. В голосе стража было что-то такое спокойное, спорить не хотелось. Как у реки, которая точно знает, куда течёт, даже если сама об этом без умолку рассказывает.

Они пошли по тропинке через лес, и страж заговорил — про пряжку, про соседей-фонарщиков, про кошку, которая делает вид, что все ей безразличны, хотя на самом деле обожает, когда её гладят против шерсти именно с левого бока. Деревья здесь были странные: у корней светились голубые грибы, как ряд ночников вдоль коридора. С каждым словом стража веки Ночника становились чуть тяжелее — совсем не неприятно, а так, будто к ним привязали маленькие уютные гирьки.

Мастерская снов оказалась домиком с круглыми окнами, из которых лился тёплый янтарный свет. На пороге сидела кошка с исключительно незанятым видом и старательно смотрела в сторону, будто никого вокруг не существует.

— Это Пятница, — представил страж. — Отвечает за снящихся животных. Характер невыносимый, работа отличная. Кстати, о характерах — вот однажды...

И он снова заговорил — про грозу в баночке на полке, про темноту, которая здесь такая густая и мягкая, что её продают на вес, про карту сна, лежащую на столе. Карта и правда светилась: горы, которых Ночник никогда не видел, фиолетовое море, шумевшее где-то далеко-далеко, и маленький флажок с надписью «здесь будет что-то хорошее».

— Мне нужно запомнить дорогу? — спросил Ночник, борясь с зевотой.

— Нет, — сказал страж и вдруг сам зевнул — широко, от уха до уха, прямо посреди фразы про грозу. — Просто иди. А я, пожалуй, договорю... завтра...

И тут случилось то, чего никто не ждал: страж, чья работа была заговаривать других до сна, заболтал сам себя. Он опустился в кресло у стола, светлые волосы рассыпались по плечу, голубые глаза закрылись на середине предложения про пряжку. Кошка Пятница неторопливо забралась к нему на колени, покрутилась и свернулась клубком — с таким видом, будто это была её идея с самого начала.

Ночник посмотрел на спящего стража, на спящую кошку и вдруг понял странную вещь: сова, которой полагается не смыкать глаз всю ночь напролёт, тоже хочет спать. Видимо, столько слов подряд утяжелило и его веки — правило города честно работало на всех подряд, без исключений для перьев и клюва.

Он сделал шаг по тёплой светящейся карте. Горы приблизились, фиолетовое море зашумело чуть громче — как будто кто-то включил его на самую маленькую громкость. В Мастерской пахло воском и лавандой, за круглыми окнами горел ровный янтарный свет, и было очень, очень тихо.

Ночник сделал ещё один шаг. Веки сомкнулись сами собой, лапки подогнулись, дыхание стало ровным и медленным. Где-то далеко мама тихонько прикрыла дверь дупла, а полумесяц на стене светил ровно так, как нужно — не ярко, а ровно настолько, чтобы хватило до утра.

И совёнок Ночник, вопреки всем совиным привычкам, уснул раньше, чем фонарь успел мигнуть ещё раз.